Борис Пастернак
Доктор Живаго
Борис Пастернак, Избранные произведения в двух томах.
Том второй: Доктор Живаго. Санкт-Петербург 1998
Вернемся к предмету разговора. Я сказал - надо быть верным Христу. Сейчас я объясню. Вы не понимаете, что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что в Евангелие есть ее обоснование. А что такое история?Это установление вековых работ по последовательной разрадке смерти и ее будущему преодолению. Для этого открывают математическую бесконечность и электромагнитные волны, для этого пишут симфонии. Двигаться вперед в этом направлении нельзя без некоторого подъема. Для этих открытий требуется духовное оборудование. Данные для него содержатсяв Евангелии. Вот они. Это, во-первых, любовь к ближнему, этот высший вид живой энергии, переполняющей сердце человека и требующей выхода и расточения, и затем это главные составные части современного человека, без которых он немыслим, а именно идея свободной личности и идея жизни как жертвы. Имейте в виду, что это до сих пор чрезвычайно ново. Истории в этом смысле не было у древних. Там было сангвиническое свинство жестоких, оспою изрытых Калигул, не подозревавших, как бездарен всякий поработитель. Там была хвастливая мертвая вечность бронзовых памятников и мраморныхколонн. Века и поколения только после Христа вздохнули свободно. Только после него началось жизнь в потомстве, и человек умирает не на улице под забором, а у себя в истории, в разгаре работ, посвященных преодолению смерти, умирает, сам посвященный этой теме. Уф, аж взопрел, что называется. А ему хоть кол теши на голове!
(Часть 1, Пятичасовой Скорый, глава 5)
Он снова думал, что историю, то, что называется ходом истории, он представляет себе совсем не так, как принято, и ему она рисуется наподобие жизни растительного царства. Зимою под снегом оголенные прутья лиственного леса тощи и жалки, как волоски на старческой бородавке. Весной в несколько дней лес преображается, подымается до облавок, в его покрытых листьями дебрях можно затеряться, спрятаться. Это превращение достигается движением, по стремительности превосходящим движения животных, потому что животное не растет так быстро, как растение, и которого никогда нельзя подсмотреть. Лес не передвигается, мы не можем его накрыть, подстеречь за переменою места. Мы всегда застаем его в неподвижности. И такой же неподвижности застигаем мы вечно растущую, вечно меняющуюся, неуследимую в своих превращениях жизнь общества, историю.
Толстой не довол своей мысли до конца, когда отрицал роль зачинателей за Наполеоном, правителям, полководцами. Он думал именно то же самое, но не договорил этого со всею ясностью. Истории никто не лелает, ее не видне, как нельзя увидать, как трава растет. Войны, революции, цари, Робеспьеры это ее органические возбудители, ее бродильные дрожжи. Революции производят люди действенные, односторонные фанатики, гении самоограничения. Они в несколько часов или дней опрокидывают старый порядок. Перевороты длятся недели, много годы, а потом десятилетиями, веками поклоняются духу ограниченности, приведщей к перевороту, как святыне.
За своим плачем по Ларе он оплакивал также то далекое лето в Мелюзееве, когда революция была тогдашним
с неба на землю сошедшим богом, богом того лета, и каждым сумасшедствовал по-своему, и жизнь каждого
существовала сама по себе, а не пояснительно-иллюстративно, в подтверждение правоты высшей политики.
(Часть 14, Опять в Варыкине, глава 14)
Wer mehr lesen möchte, findet bei amazon zum Beispiel:
|
|
| Boris Pasternak, Doktor Schiwago. | Boris Pasternak, Geleitbrief. |